О блудном сыне

Я как-то смотрел кинофильм "Домой дороги нет" с Тимом Ротом в главной роли. До сих пор размышляю над этим фильмом. На мой взгляд, этот фильм - один из вариантов творческого переосмысления притчи Ииисуса Христа про блудного сына.

Если мы неспособны радоваться, когда видим раскаяние нашего брата, значит мы еще не стали подлинными христианами.
Об этом сказал управделами Украинской Православной Церкви митрополит Антоний (Паканич).
«Накануне Великого поста в храмах читают притчу о блудном сыне. Центральный момент притчи, это слова о том, что человек, ушедший от Отца в далёкую страну, вдруг пришёл в себя (см. Лк. 15, 17). В блудном сыне произошел таинственный внутренний переворот. Он остро почувствовал себя удаленным от Отца и захотел вернуться в Отчий дом без всяких условий, пусть даже и в качестве последнего раба. В этом и есть суть раскаяния», — рассказал митрополит Антоний.
Архиерей объяснил, что покаяние – это не просто формальное перечисление своих грехов на исповеди.
«Это глубинное осознание своего отдаления от Бога и жгучее желание вернуться в дом Отца. Если в человеке рождается это чувство, он не выдвигает никаких условий, он признаёт свое падение и отдаёт себя в руки Божии. Рассказ об этом чувстве раскаяния очень важен в преддверии поста. Ведь пост – это время покаяния, время отвержения греха и борьбы с грехом. И здесь Церковь говорит нам, что главное – это правильный внутренний настрой, а вовсе не внешнее соблюдение правил».
Владыка отметил, что в притче о блудном сыне можно видеть определённую параллель к притче о мытаре и фарисее. «Рассказ начинается с фразы о том, что у отца было два сына. И мы видим, опять же, два типа взаимоотношений с отцом. Один сын ушел, но затем раскаялся и вернулся. А второй никуда не уходил, постоянно пребывал в доме отца. И вот этот второй сын, подобно фарисею, считал себя праведником. И когда он видит, что отец проявляет милость не к нему, а к кающемуся грешнику, он осуждает отца», — рассказывает архиерей.
«Это ещё одно важное напоминание в преддверии Великого поста о том, что соблюдение правил теряет смысл, если в нашем сердце нет любви к ближнему. Если мы неспособны радоваться, когда видим раскаяние нашего брата, значит мы ещё не стали подлинными христианами», — заключил митрополит Антоний.

Непосредственные слушатели Господа Иисуса принадлежали к строго патриархальной культуре, где авторитет отца был непререкаем. Оскорбить отца – гнусное преступление, которое по ветхозаветному закону заслуживало смерти.

Блудный сын – не просто бедный парень, попавший в трудную жизненную ситуацию. Он мерзавец, которому не место среди приличных людей. И притча говорит о том, что он это понимает – «встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих» (Лк 15:18,19).

Это понимает и старший брат. В нашем восприятии он чисто отрицательный персонаж, напыщенный и самодовольный фарисей, не имеющий милости к падшим. Но за ним есть своя правда – блудный сын действительно мерзавец, который оскорбил своего отца, предал свою семью.

Мы видим беспутного сына как бы тремя картинками – вот он уходит из дома, забрав часть имения; вот он расточает его, живя блудно; вот, когда ему становится отчаянно плохо, он, дойдя до ручки, решает вернуться к отцу.

Притча не останавливается на том, как он «пришел в себя» и что этому предшествовало. Но мы часто видим, как притча разыгрывается на наших глазах – и с нами самими, так что можем себе представить. Какое-то время сын чувствует себя прекрасно – никакой отцовской опеки и этого зануды-брата, он волен тратить деньги как хочет, и пока отцовские деньги звенят в его кошельке, благосклонность блудниц и лесть собутыльников ему обеспечена. Жизнь хороша и жить хорошо. Но вот деньги кончаются – и отец и брат проявляют свой ужасный, немилосердный, мстительный характер. Они что, не догадываются, что бедняга совсем издержался, может быть, даже, впал в долги?

Что бы сделал любящий, милосердный отец? Конечно, послал бы брата – раз уж он такой послушный – передать сыну еще денег, чтобы он мог продолжить свой праздник жизни. Но почему не шлет? Разве можно назвать отца, который отказывает сыну в помощи в трудную минуту, любящим? Не вызывает ли такая жадность и бессердечие у нас естественного чувства гнева и протеста?

У многих вызывает. Почему Бог не дает нам того, другого, третьего и четвертого, что мы хотим и требуем? Почему мы обречены истратить все – молодость, силы, красоту, здоровье, а потом умереть?

Чтобы «прийти в себя», блудному сыну нужно стукнуться о дно, и стукнуться больно – и отец дает ему такую возможность. Милосердие – это то, что принадлежит людям, гордыня, враждебность и высокомерные претензии которых сломлены. «Близок Господь к сокрушенным сердцем и смиренных духом спасет» (Пс 33:19).

Когда сын понимает, что это уж точно не отец согрешил против него, и даже не брат, что согрешил тут он, отец принимает его с ликованием и устраивает для него пир.

Чтобы попасть на пир, надо прийти со словами «я согрешил… я недостоин». Человеку сокрушенному и смиренному непременно будет оказано милосердие, и Господь это ясно вещает. А человеку наглому, высокомерному и требовательному оказать его просто невозможно.

Поэтому мы и читаем эту притчу – мы согрешили, мы виноваты, встанем, пойдем к Отцу.

По проповеди священника Сергея Худиева

Комментарий отца Андрея Ткачёва об этой притче:

Митрополит Антоний Сурожский отмечал, что просьба «дай мне мою часть имения», означает «умри быстрее», так как в обладание своей долей собственности вступали только по смерти родителей.

Хочешь жить по своей воле, нужно чтоб отец умер и оставил наследство. Вот так.

И даже если в притче отец это – Бог, смысл не меняется.

Сказал же Ницше (не от себя одного, а от лица миллионов, ощутив общее настроение), что «Бог умер».

Так смерть заползает в невинную по виду просьбу о разделе имения.

И так же точно смерть заползает в слова старшего сына о младшем: «Сын твой». «Сын твой» означает «не брат он мне», то есть «нет у меня брата», то есть «умер брат мой».

Для отца блудный сын как раз был мертв, когда отсутствовал, и ожил, вернувшись.

Он так и говорит: «Мертв был и ожил, пропадал и нашелся». А для старшего брата наоборот – младший был жив в воспоминаниях, пока отсутствовал, но вот пришел и – умер. Духовно умер, перестал быть братом.

Причина мрачности старшего – сильная любовь Отца.

Эта любовь выше человеческой, и оттого она может мучить своей высотой и чистотой.

Старший мог бы сказать Отцу: «Я не злился бы так и не обижался, если бы ты любил этого жмота и транжиру меньше.

Ты бы мог поругать его, пожурить, побить даже. Мог бы подержать между слугами пару недель и покормить объедками.

А Ты вот так сразу – одежду, перстень, сапоги, тельца.

Обидно мне. Если бы Ты его ругал, то я бы даже жалел его и подкармливал.

И еще мне обидно, что мой смиренный труд в тени твоего имени почти не заметен, словно его и не было. Неужели нужно нагрешить и пройти через стыд и потери, чтобы войти в новую радость и попасть в Твои объятия? Не понятно мне. Не понятно и обидно».

Так скулит эгоизм, которым мы пропитаны. Но есть и правда в этих вопросах, и нужно отдать этой правде должное.

Бог непонятен. Мысли Его – не наши мысли. Любовь Его является то строгостью высоких требований, то всепрощением.

Все, что от Него и в Нем, и с Ним – выше ума и больше всех ожиданий. Поэтому старший сын не похож поведением на Отца, не дотягивает до Его высоты, не может забыть себя, не умеет радоваться.

В неделю мытаря и фарисея мы справедливо говорим, что черты того и другого уживаются в нас.

И грешим, и гордимся, и молимся напоказ, и считаем себя лучшими других. Но и стенаем, и пытаемся принести чистую молитву, и опускаем глаза. Все в нас есть.

Так и с братьями – блудным и верным. Оба они в нас.

О внутреннем тождестве жизни нашего сердца, его духовной истории и истории блудного сына и говорить нечего.

Это – наш портрет. (О! Божественное слово Божественного Учителя! Всего несколько предложений, а в них – все нутро детей Адама!)

А вот узнаем ли мы себя в старшем сыне? Это вопрос.

Подумаем сегодня над ним. Вот список наводящих вопросов:

Кому завидуем?

Кого считаем несправедливо облагодетельствованным от Бога?

Кого из ближних или дальних называем недостойным милости?

Кого не хотим братом назвать?

Какие свои труды считаем несправедливо забытыми Богом?

За что на Отца ропщем и обижаемся?

Вот пишу и чувствую, что все вопросы меня непосредственно касаются.

И до чего же это трудное занятие – узнавать себя в самых непривлекательных персонажах Евангелия.